КОНФЛИКТ

«Девочка ловила форель»,- так, кажется, начинается повесть Рувима Фраермана «Дикая собака динго». Там, правда, есть продолжение «или Повесть о первой любви». Мне всегда казалось, что вся русская литература сплошь состоит из оксюморонов или хотя бы трагических несоответствий: «Живой труп», «Мертвые души», «Железный поток», не говоря уже о преступлении с наказанием или войны с миром. Если музыкант, то обязательно слепой, если похороны, то веселые, если любовь, то рядом должно быть что-то диковатое, вроде австралийской собаки. Впрочем, и жизнь сама была ничуть не лучше. Те молодые люди, которые посвятили себя русской литературе и воспитывались ею на рубеже 70-80 годов прошлого века, были просто идеальным отражением противоречий. Они писали стихи и придумывали свой жаргон, они верили в любовь и цинично обманывали, но это не мешало им заканчивать университеты (часто не с первого раза), становиться журналистами, библиотекарями, писателями, учителями. Мне приходилось встречать уравновешанных, спокойных, даже нежных учителей, но они были гораздо старше. Среди моего поколения не помню ни одного. Скажите, что все они были учителями не по призванию? Не знаю...
Девочка пела. В этом не было никакого противоречия. Сколько она себя помнила, она пела везде: дома, в трамвае, на сцене, во дворе. Первый свой выход на публику помнила смутно: яркое красное платье, огромный бант, слепящий свет. Она пребывала в волшебном состоянии, позже она поняла, что это и есть счастье. Музыка заполнило все ее существо. Она сама не понимала, что с ней происходит, откуда эти мучительно-сладкие звуки, которые будоражат душу. Девочка была не просто талантлива, она была гениальна. Только не понимала этого ни она сама, ни окружающие. Конечно, родители видели в ней божью искру, и если бы не они – вряд ли можно была мечтать о счастливом продолжении этой истории.
Проблемы начались почти сразу. Она скучала на уроках, авторитетов не знала, учителей не любила. Всегда говорила правду. Вот эта русичка, говорит какую-то ерунду, требует читать неинтересные книги, а сама-то – бездарный педагог. Мама правильно говорит, таким не место в школе. Смешно ей, видите ли! Ну, подумаешь, написал Сережка в сочинении: «портрет этого человека состоит из бороды и ушей, которые торчат в разные стороны». Разве педагогично выставлять этого человека на посмешище? Я ей так прямо и сказала об этом. Она проглотила. Пусть знает, как обижать детей!
Вероника Петровна смотрела пристально на маленькую, светленькую девочку, которая распекала ее за непедагогическое поведение. Было обидно и стыдно. Ей, действительно, было смешно и хотелось повеселить остальных. На ее прежнем месте работы в деревенской школе таких проблем не возникало. Дети смеялись от души, а больше всех сам виновник смеха. «Ох, Вероника Петровна, неужели это я так написал! Ух, здорово! Вот умора!» Сумевшая перебороть комплекс неполноценности, она научилась подтрунивать над собой и никогда не придавала этому значения. Окрыленная детской непосредственностью и привязанностью, она шла на работу легко, с удивлением обнаруживая, что любит этих непосед, любит их слушать. Первые три года работала по 14 часов в сутки, читала с детьми, вела кружок танцев, драмкружок, в вечерней школе пыталась чему-то научить великовозрастных трактористов и шоферов. Самозабвенно сочиняла сценарии поэтических спектаклей и репетировала, пока не «заболевала» чем-то новым, тогда срочно показывала немногочисленным зрителям что-нибудь на тему «И вечный бой...» и переходила к следующему этапу творчества. Свято верила, что главное не результат, а сам процесс, нервный, напряженный, роднящий с таинством искусства.
И вот теперь так опростоволоситься! Что-то не так в этой школе? Или в этом городе? Или в ней самой?
Маленькая певица росла. Вместе с ней росла ее вера в свое предназначение. Она с упоением занималась в театральной студии, где интересная, не от мира сего актриса ставила с ними музыкальные спектакли. Она открыла для девочки солоновато-сладкий вкус Цветаевой. «Ну о чем Вы, Вероника Петровна, спрашиваете меня? Кому нужны Ваши Гоголи? Правду сказала Полинка, неужели она после Дрюоона будет читать Гоголя? Вот нам Ирина Николаевна рассказывала о Марине Цветаевой, вот это настоящее, интересное, удивительное!»
И опять Веронике Петровне было отчего-то стыдно. Она никогда не говорила о литературе языком учебника. Ее Гоголь, волшебный Гоголь, любимый Гоголь – это целое мироздание! Здесь постоянно ведется война за добро, за человеческие души, здесь можно поговорить о таинственных предматах-символах, можно найти магические обереги, кривые зеркала, дороги, ведущие и к Храму , и к аду. Говорила взахлеб, часто забывая, что перед ней – дети. Она всегда воспринимала детей как взрослых, как ровню себе. И не понимала, причем тут какой-то Дрюоон? Как, вообще, такое в голову могло придти? Обиду за Гоголя несла в себе как вселенскую катастрофу.
Учительница уже не помнила, как начались уже в этой школе ее поэтические спектакли. Наверно, предложила: кто хочет – соберемся в зале. Собрались. Среди прочих – и она, критичная, яркая семиклассница.
« Юля читает стихи потрясающе! Маша умеет даже заплакать, когда этого требует сценарий. А что же может она? Читает – так себе, не очень выразительно. Нужна музыка. Таня, кажется, играет. И Вика – тоже, я слышала, очень хорошо... Ах, как пела в поселке ее Светланка, любой романс, любую песню! Когда ставили спектакль по Блоку «Только влюбленный имеет право на звание человека...» и, когда нежная, юная Лиза Пиленко (будущая поэтесса Елизавета Кузьмина-Караваева, а потом мать Мария, спасавшая людей в осожденном фашистами Париже и погибшая в концлагере) приходила к молодому Блоку с признаниями в любви, Светлана выводила своим милым высоким голосом «Не брани меня, родная, что я так люблю его...». Душа таяла!»
«Давайте, Виктория Петровна, я что-нибудь спою... Хотите романс? Пожалуйста! «Отцвели уж давно хризантемы в саду...»
Конечно, учительница согласилась. И опять ей стало стыдно – она поняла, что перед ней гениальный ребенок, что ему нечего делать в этой общеобразовательной школе и что она не имеет права чему-то учить эту девочку. Никогда доселе она не слышала, что дети могут так петь, профессионально поставленным голосом, умело проигрывая в романсе целый моноспектакль.
Наступает тот момент в моем повествовании, когда мне трудно говорить за мою юную героиню. Чего она хотела получить взамен? Почему с радостью соглашалась исполнять романсы? Почему ни разу не потребовала других ролей? Почему, в конце концов, уходя сказала: «Если будет нужда во мне, зовите»?
Вероника Петровна была счастлива. Конечно, это было нельзя по большому счету назвать спектаклями, больше увлекали репетиции, опять сам процесс казался важнее. Она не могла удержать слез, когда слышала этот волшебный голос, эксплуатируя его вновь и вновь.
Наступил одиннадцатый класс, а с ним пришла проблема. В любой школе всегда найдется учитель, чей предмет неизбежно оказывается «самым главным», и принципиально важно объективно оценивать знания детей именно по этому предмету. В этой школе таким предметом оказалась химия.
Седая, жесткая химичка, готовившая одного победителя республиканских олимпиад за другим, встала в позу: или ты – или я! Но химические формулы мало согласовывались со звуками музыки, вносили диссонанс в творческий процесс души. Возник вопрос об отчислении. Почему именно тогда конфликт так и не разрешился? Почему почти никто не вмешался?
«Поймите, это гений! С ней нельзя так! Что-то надо делать!»
Сделали только родители. Перевели в другую школу, договорились, выпестовали, защитили.
Прошло много лет. Наша юная певица давно уже примадонна оперного театра, а Виктории до сих пор стыдно. Она тайком пробирается на спектакли, чтобы послушать свою любимицу. Она знает, что они не увидятся никогда. Оскорбленное дарование в одном интервью упоминуло, что в юности часто разменивалась на ерунду и участвовала в бесполезных мероприятиях. Виктория Петровна хорошо поняла, что имелось в виду.
Одно было обидно: неужели то счастье, которое испытала она сама, - тоже бесполезное мероприятие? И неужели ее учительский труд совсем был бесполезным делом?




Наталья Сосенкова

ПОРТРЕТ

Зимним, морозным вечером молодой капитан-лейтенант спрыгнул с подножки вагона поезда, остановившегося лишь на минутку на станции Пола. Кругом было черное небо и белый снег, отчетливый в своей белизне благодаря луне и единственному фонарю, как-то сиротливо сбившемуся набок. Капитан-лейтенант постоял немного, отыскал глазами смутное очертание железнодорожного здания, почувствовал через ботинки особенности северного климата и решительно двинулся вперед. Его ждала волнующая встреча, изменение привычного ритма жизни и счастливое будущее.
Сам поселок находился чуть в стороне. Идти пришлось полем. Ноги проваливались в сугробы, форменные брюки намокли, ботинки не спасали от холода. Но волнение росло. Сердце отчетливо стучало: «Скорей, скорей...». Где-то недалеко, как ему показалось, тягучий голос серого хищника вернул на землю. «Как она здесь живет, среди волков-то? А может собака? Почему же воет?»
После яркой, насыщенной событиями военной службы, заграничной жизни нынешняя реальность показалась ему почти абсурдной: разве здесь в этой глухомани можно существовать? Разве нормальному человеку здесь может быть интересно, весело? Он вспомнил свой катер, матросов, свои первые задания. Эйфория от жажды подвигов еще не улетучилась, еще верилось в справедливость, еще хотелось мечтать и куда-то стремиться.
Сейчас он стремился к своей единственной любви, маленькой кареглазой женщине по имени Олечка. Она работала здесь уже полгода молодым специалистом в школе, отчаянно тосковала и ждала его. Нужно было забрать ее отсюда, увезти сначала в Ленинград, где жили родители, там зарегистрироваться, ну а потом отправиться в дивизион, где молодые офицеры, получившие, наконец-то, разрешение привезти жен, гордились своими красавицами-супругами и мечтали о детях.
Была глухая полночь, и единственно на что он решился – это дождаться утра. Как-то отыскал Дом колхозника и даже достучался до заспанного коменданта. Его проводили в маленькую, чистенькую комнатку, где ждала кровать, удобная уже потому, что хотелось спать и чтобы быстрее наступило завтра. Комендант с интересом разглядывала молодого человека в черной форме, тайком вздыхала и завидовала юной учителке. Все затихло. Луна настойчиво светило в окно. Волков слышно не было, хотя на его насмешливый полувопрос о волках, комендант небрежно кинула: «Случаются».
Уже к вечеру поезд уносил их в новую, счастливую жизнь. В купе, где они уютно расположились, было тепло. Глаза сияли, они о чем-то говорили, спеша и перебивая друг друга. Маленькая двадцатидвухлетняя женщина чувствовала себя принцессой, ее принц, удивительный, не похожий ни на кого, в умопомрачительной шинели, увозил ее в другой мир. Подруги уже обзавидовались, мама успокоилась, отец гордился судьбой дочери, братья и сестры уважали, а она просто была счастливой девчонкой и ждала от будущего только ярких и светлых красок.
Вдруг дверь купе резко открылась. Молодая, яркая брюнетка в норковой шубе внимательно взглянула на попутчиков и, кажется, осталась довольна. «Элина,- представилась она.- Молодой человек, сигаретку!» Капитан-лейтенант растерялся:
- Извините, не курю...
- Военный, а не куришь! Странно!
И пошла по вагону стрелять сигареты у пассажиров.
Оля обмерла:
- Знаешь, кто это?
- Кто?
- Это Элина Быстрицкая! Я ее в кино видела. Фильм, помнишь, «В мирные дни»?
- Точно, а я смотрю, не простая дамочка, одни духи чего стоят!
Вечер прошел сказочно. Ослепительная Элина рассказывала о своих ролях в Вильнюсском театре, что теперь она будет сниматься в новых фильмах, а один с ее участием скоро увидит вся страна. «Неоконченная повесть» называется. Весело куря одну сигарету за другой, красавица поделилась своей главной мечтой: Аксинья! Да, она тогда была чертовски похожа на свою будущую Аксинью! Что-то звенело, плескалось в ней, освещало и переворачивало! Молодая пара во все глаза смотрела на спутницу, чувствуя, что новая яркая жизнь уже началась!
Расстались друзьями. Актриса, еще не избалованная вниманием, даже записала свой адрес и вручила молодым:
- Будете в Вильнюсе – заходите!

В сиротливой двухкомнатной квартире стены были увешаны картинами. Хозяин, маленький, сухощавый старик лет восьмидесяти, писал морские пейзажи. Чуть дрожащая рука выводила и Айвазовского, и фотографии из старых журналов, и собственные фантазии. Глаза, тронутые катарактой, уже слабо отличали синий от зеленого. Картины выходили сумрачные, тревожные. Сколько он раздарил их друзьям, знакомым в России, Латвии, на Украине, в Белоруссии, Азербайджане... Висят ли на стенах или пылятся на чердаках? Согревают ли чьи-то души воспоминаниями, или некому вспоминать уже далекую молодость?..
Вот море бурлящее, штормовое, какой была сама жизнь. А вот спокойное, ласковое, каким было счастье. Среди картин можно было найти натюрморты, изображения замков старого города, птиц и зверей... И только один портрет. За всю жизнь человек смог написать лишь один портрет: смеющиеся карие глаза, тонкие брови, добрая улыбка. Он очень любил это лицо. Но с некоторых пор настойчиво вспоминалось и другое лицо, из той, далекой красивой юности.
Старик собирался в дорогу. Он достал запыленный чемодан, сложил туда кисти, коробку красок, носки, рубашку, зубную щетку. Потом проверил чемодан на вес - сможет ли он его поднимать. Подумал, что сможет. На самый верх пристроил что-то плоское, завернутое в тряпицу.
Поезд уносил его в Москву. На следущий день, оставив чемодан на Белорусском вокзале и прихватив с собой только легкий пакет, старик отправился в далекое путешествие по Москве. Когда-то он знал этот город, участвовал даже в параде на Красной площади, хотя эти воспоминания и вносили привкус некоторой боли. Ему тогда намекнули, что не было бы никаких вопросов, если бы его отец не был военнопленным. «Сын за отца не отвечает»,- сказал он тогда заветные слова, свято веря в их справедливость. Ему все-таки позволили тогда ехать в Москву. Сейчас город казался холодным, чужим. Родственники не звали его в гости, да он и не напрашивался. У него было только одно желание, одна миссия.
Добравшись до Театральной площади, человек с удовольствием посмотрел на фасад Большого театра – когла-то он слушал здесь «Князя Игоря», прошел дальше, потоптался неуверенно около входа в Малый театр, робко взялся за дверную ручку. Билетер с удивлением посмотрела на сгорбленного седого старичка в поношенной курточке и старого фасона ботинках – таких зрителей здесь испокон веков не было. Старик стал говорить о себе, о своей молодости, о том, что одинок, что жизнь прошла незаметно. Она уловила, что он привез какой-то подарок народной артистке СССР, и как бы передать? «Да она только что была здесь, вы разминулись! Оставляйте, передадим, она Вам позвонит обязательно, оставьте свои координаты, ах, Вы написали все на обратной стороне, не волнуйтесь, все будет хорошо».
Он в последний раз взглянул на портрет: молодая, красивая Элина Быстрицкая смотрела на него, улыбаясь и подбадривая. «Плохо все же, что она так много курила, - подумал старик. – Не люблю, когда женщина курит». Ему казалось, что портрет удался. Он так долго писал его. Да и был он всего лишь вторым в его жизни. Других женщин изображать не хотелось.
Старик вышел. Он не слышал гула большого города, не замечал мельтешения бегущих людей. Он верил, что она позвонит.
Получила ли актриса этот подарок? Кто знает? Да даже если бы и получила, не решила ли, что это какой-то старый, выживший из ума поклонник, сочиняющий небылицы? Ее богатая событиями жизнь не позволяла ей помнить мелочи да и верить людям сейчас можно было с большой оглядкой!






Наталья Сосенкова

КРЫЖОВНИК

Завтра – Достоевский! Боже, как рассказать о спертом воздухе, умирающих чижиках, желтых обоях, девяти кругах ада? Впрочем, мрущие чижики – это не из «Преступления и наказания». Анна Николаевна задумалась...
Она была неплохой учительницей. Несостоявшаяся актриса, она умела привлечь внимание какой-нибудь неожиданной фразой, смешной шуткой, многозначительной паузой. Легкой, балетной походкой влетала в класс, улыбалась, кипела нерастраченной энергией, рвущимися наружу стихами. Еще на заре туманной юности она верила в свою звезду, да и талант у нее находили: то в красиво очерченном подъеме ноги, элегантно обернутом пуантным атласом, то в патриотических стихах десятилетней поклонницы Гавроша:
Его мы имя не забудем.
Его никак нельзя забыть –
Погиб за жизнь людей, за правду,
Которую нельзя убить!
Хвалили, что скромница, что газеты читает, что по помойкам не шляется с другими детьми. А ей – что? – лишь бы хвалили!
Да и мечты были под стать: все больше творческого полета – режиссер, актриса балета, бионик, дипломат. Наверное, мечты сыграли свою роль – Аня умела себя приподнести и на студенческой сцене, и в поэтическом клубе, и в педагогическом новаторстве. Но будущий дипломат с трудом находил общий язык с оппонентами в спорах, не умел убеждать, терялся перед хамством и все больше и больше впадал в депрессию от неудач.
Осенний парк манил тишиной и любовью. Аня была красавицей и сама знала об этом. Но эти знания нисколько не помогали в любовных победах. Ну в самом деле, не с пустоголовым же Игорьком изучать любовь?! В этом парке она была с красавцем гитаристом, единственно желанным и любимым. Резные ограды, могучие деревья, сырые дорожки казались нарисованными на старинной картине. Она понятия не имела, о чем с ним говорить. А он, очевидно, не знал, как слинять от ненормальной девчонки. Она писала стихи, и опять все кругом ахали: какая любовь! Шло время. Гитарист давно женился, развелся, опять женился. А она все смаковала его редкое имя, все рисовала его глаза, по правде сказать глаза весьма заурядные, как и заурядными были лицо, долговязая фигура и весьма скромный интеллект.
А потом Аня превратилась в Анну Николаевну. Но от этого не перестала мечтать о великом и творческом своем пути. Однажды, влюбившись в десятиклассника, решила бежать с ним в Москву и вместе пытать счастья в приемной комиссии Щепкинского училища. Даже репетировала: «Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу – все равно. Да, что домой, что в могилу!..что в могилу! В могиле лучше... Под деревом могилушка... как хорошо!..» Но внутренний дипломатический голос напомнил о возрасте, о глупости и о другом предназначении. И она понесла свое предназначение с гордостью, читала некрасовскую «Деревню» так, что слезу выжимала у нервных девятиклассниц. С упоением прыгала по сцене, показывала, как изображать Пламя войны, пела романсы и поручала их исполнение хорошенькой ученице, требовала «не читки...а полной гибели всерьез». Так было раз, два, три... а потом пришла усталость. И уже не хватало времени ни на собственного ребенка, ни на чужих детей, ни на педагогику. Куда-то хотелось сбежать от жизни: в Испанию, в юность, в театр, что, в общем-то, было для нее равнозначным. Она не понимала, что происходит, что надо делать. Стала варить щи, пироги ее расхваливали все – друзья, муж. И только подросшая дочь все смотрела куда-то вдаль и не особенно любила мамину стряпню и даже, кажется, стеснялась этого нового маминого увлечения. А потом уехала, чтобы в новом прекрасном и яростном мире стать ведущим специалистом, бизнес-леди, или как там это теперь называется?
Аню давно уже никто не называл Анной Николаевной. Старые ученики забыли ее, а новых не было. Она приезжала на свою дачу как на чужую. Ее учили работать на земле, сажать помидоры, кусты и деревья. Это даже оказалось на редкость полезным занятием – ни о чем не нужно было думать. Только душа напоминала о себе приступами тоски.
День был пасмурный. Низкие тучи грозили дождем. Анна разглядывала изорванные пуанты, которые нашла на чердаке дачи, и не понимала, как они туда попали. Потом взяла тарелку с зеленым крыжовником собственного урожая, положила в рот одну ягоду и вдруг заплакала, всхлипывая по-детски:
- Боже, как это невкусно! Как это ужасно!
В осеннем саду стоял тяжелый запах прелых листьев. Пошел дождь, не обещавший быстрого окончания. Аня не могла вспомнить, где она читала обо всем этом...







Наталья Сосенкова

Стихи, посвященные Наде Рушевой

Ода игре

Хвала, о, вечному движенью!
Что в детях прорастает прочно.
Сердца их не подвластны лени,
Им надо быстро, сразу, срочно.

Хвала, хвала соревнованью!
В нем дух, азарт, упорство, сила.
Игра в скакалку без названья
Мне сложный детский мир открыла.

Хвала, о, детская игра!
В ней мудрость, тайна и богатство.
И юных дев святое братство
Пребудет с нами навсегда!

В театре старом посреди арены
Пьеро наш выходил белее пены.
Молчанья знак он подносил к устам,
Прислушиваясь к тихим голосам.
Немой наш мим – он был всего дороже...
Но о судьбе его расскажет кто же?

От этой думы сердце бьется:
Настанет горестный тот час,
Когда вослед нам донесется
Прощальный лебединый глас.

Пересеченье линий, словно мнений.
Их путь в пространстве – устремленность в дали.
По ним, как по веревочкам Вселенной,
Спустились звезды на глаза Печали...

Но кто ту гениальность разгадает?
Астральный мир ведет рукой ребенка,
Душа его на полотне витает,
Являясь миру выпукло и тонко...
Руками обретя свою планету,
Услышав лоз подземных прозябанье,
Шеренги линий обращает к свету...
Ей нужно лишь одно – твое вниманье.
Веселая, печальная, младая...
А к нам спустилась ангелом из рая.